В основе арт-объекта «Глашатай» — найденные проржавевшие детали, которые автор сваривает в отдалённо напоминающий человека силуэт. Фирдант сознательно уходит от реализма к полуабстрактной форме, чтобы добиться пластической экспрессии минимальными средствами. В этой работе индустриальные отходы превращаются в подобие древнего идола, возвещающего о преображающей силе искусства.
Как говорит сам автор, часто его работы - это визуальный эксперимент. Из множества старых деталей, скопленных в мастерской, одна, более живая из всех, вдруг начинает вести с ним диалог. Он размещает её на станке и оставляет её так, позволяя обрасти новыми образами. Появляется новый материал и новые детали, со временем основа обрастает дополнительными элементами. Это - очередной эксперимент. Из таких экспериментов из десяти один получается выразительным и становится началом для новой работы.

Фирдант намеренно упрощает форму до геометрической деформации, чтобы через архаичную мощь материала передать идею вневременной власти. Сведённая к каркасу фигура превращает индустриальную жёсткость в пластику древнего изваяния, напоминающего о вечном противостоянии силы и духа.

Как говорит сам автор, часто его работы - это визуальный эксперимент. Из множества старых деталей, скопленных в мастерской, одна, более живая из всех, вдруг начинает вести с ним диалог. Он размещает её на станке и оставляет её так, позволяя обрасти новыми образами. Появляется новый материал и новые детали, со временем основа обрастает дополнительными элементами. Это - очередной эксперимент. Из таких экспериментов из десяти один получается выразительным и становится началом для новой работы.

Ржавый металл и рваные контуры здесь складываются в почти бесплотный вертикальный каркас. Фирдант сводит форму к минимуму, чтобы через саму фактуру материала передать ощущение древнего существа, вглядывающегося сквозь время. Тонкий стержень с намёком на голову превращает индустриальный хлам в архаичного стража, чей взгляд угадывается лишь в силуэте.

Как говорит сам автор, часто его работы - это визуальный эксперимент. Из множества старых деталей, скопленных в мастерской, одна, более живая из всех, вдруг начинает вести с ним диалог. Он размещает её на станке и оставляет её так, позволяя обрасти новыми образами. Появляется новый материал и новые детали, со временем основа обрастает дополнительными элементами. Это - очередной эксперимент. Из таких экспериментов из десяти один получается выразительным и становится началом для новой работы.

Проржавелое основание и фрагменты бронзы с неровной фактурой складываются в плоскостной образ, напоминающий древесную крону. Фирдант сводит форму к минимуму, чтобы через саму фактуру материала передать ощущение времени и естественной утраты. Состаренные пятна и кратеры на бронзе превращают индустриальную поверхность в подобие древней реликвии, обретшей вторую жизнь.

Фирдант использует в своих работах не только отжившие детали старых механизмов, но и самостоятельно занимается литьём из бронзы. Часто во время литья остаются капли и подтёки металла. Использовать и переплавлять его дальше нельзя, это - некий техотход, при этом имеющий очень живую кораллообразную форму, напоминающую частички лавы и имеющую своё очарование. Именно они, эти перелившиеся капли, не вошедшие в другие работы, стали основой для Дерева.

Основная тема в искусстве Мидата Мухаметова – степной пейзаж. Именно оренбургская степь остаётся главным источником его вдохновения и дорогой в абстрактное искусство. Выразительные средства – пятно и линия, их импульсы как отражение глубинных процессов подсознания. Для него мир холста реален: это всплески и текучие реки его мыслей и чувств, от степных пейзажей до галактических водоворотов космоса. Мидат – борец за свой творческий метод, а также борец с самим собой, с материалом и цветом за максимальную честность и искренность; порой линии и пятна сами начинают работать, «вести за собой», складываясь в картины. Процесс полон долгих исканий и неожиданных поворотов, когда удачный мазок или «цветовая рифма» рождает новый образ, новое настроение, новое разрешение пространственной ситуации.

Основная тема в искусстве Мидата Мухаметова – степной пейзаж. Именно оренбургская степь остаётся главным источником его вдохновения и дорогой в абстрактное искусство. Выразительные средства – пятно и линия, их импульсы как отражение глубинных процессов подсознания. Для него мир холста реален: это всплески и текучие реки его мыслей и чувств, от степных пейзажей до галактических водоворотов космоса. Мидат – борец за свой творческий метод, а также борец с самим собой, с материалом и цветом за максимальную честность и искренность; порой линии и пятна сами начинают работать, «вести за собой», складываясь в картины. Процесс полон долгих исканий и неожиданных поворотов, когда удачный мазок или «цветовая рифма» рождает новый образ, новое настроение, новое разрешение пространственной ситуации.

Основная тема в искусстве Мидата Мухаметова – степной пейзаж. Именно оренбургская степь остаётся главным источником его вдохновения и дорогой в абстрактное искусство. Выразительные средства – пятно и линия, их импульсы как отражение глубинных процессов подсознания. Для него мир холста реален: это всплески и текучие реки его мыслей и чувств, от степных пейзажей до галактических водоворотов космоса. Мидат – борец за свой творческий метод, а также борец с самим собой, с материалом и цветом за максимальную честность и искренность; порой линии и пятна сами начинают работать, «вести за собой», складываясь в картины. Процесс полон долгих исканий и неожиданных поворотов, когда удачный мазок или «цветовая рифма» рождает новый образ, новое настроение, новое разрешение пространственной ситуации.

Основная тема в искусстве Мидата Мухаметова – степной пейзаж. Именно оренбургская степь остаётся главным источником его вдохновения и дорогой в абстрактное искусство. Выразительные средства – пятно и линия, их импульсы как отражение глубинных процессов подсознания. Для него мир холста реален: это всплески и текучие реки его мыслей и чувств, от степных пейзажей до галактических водоворотов космоса. Мидат – борец за свой творческий метод, а также борец с самим собой, с материалом и цветом за максимальную честность и искренность; порой линии и пятна сами начинают работать, «вести за собой», складываясь в картины. Процесс полон долгих исканий и неожиданных поворотов, когда удачный мазок или «цветовая рифма» рождает новый образ, новое настроение, новое разрешение пространственной ситуации.

Основная тема в искусстве Мидата Мухаметова – степной пейзаж. Именно оренбургская степь остаётся главным источником его вдохновения и дорогой в абстрактное искусство. Выразительные средства – пятно и линия, их импульсы как отражение глубинных процессов подсознания. Для него мир холста реален: это всплески и текучие реки его мыслей и чувств, от степных пейзажей до галактических водоворотов космоса. Мидат – борец за свой творческий метод, а также борец с самим собой, с материалом и цветом за максимальную честность и искренность; порой линии и пятна сами начинают работать, «вести за собой», складываясь в картины. Процесс полон долгих исканий и неожиданных поворотов, когда удачный мазок или «цветовая рифма» рождает новый образ, новое настроение, новое разрешение пространственной ситуации.

Основная тема в искусстве Мидата Мухаметова – степной пейзаж. Именно оренбургская степь остаётся главным источником его вдохновения и дорогой в абстрактное искусство. Выразительные средства – пятно и линия, их импульсы как отражение глубинных процессов подсознания. Для него мир холста реален: это всплески и текучие реки его мыслей и чувств, от степных пейзажей до галактических водоворотов космоса. Мидат – борец за свой творческий метод, а также борец с самим собой, с материалом и цветом за максимальную честность и искренность; порой линии и пятна сами начинают работать, «вести за собой», складываясь в картины. Процесс полон долгих исканий и неожиданных поворотов, когда удачный мазок или «цветовая рифма» рождает новый образ, новое настроение, новое разрешение пространственной ситуации.

Основная тема в искусстве Мидата Мухаметова – степной пейзаж. Именно оренбургская степь остаётся главным источником его вдохновения и дорогой в абстрактное искусство. Выразительные средства – пятно и линия, их импульсы как отражение глубинных процессов подсознания. Для него мир холста реален: это всплески и текучие реки его мыслей и чувств, от степных пейзажей до галактических водоворотов космоса. Мидат – борец за свой творческий метод, а также борец с самим собой, с материалом и цветом за максимальную честность и искренность; порой линии и пятна сами начинают работать, «вести за собой», складываясь в картины. Процесс полон долгих исканий и неожиданных поворотов, когда удачный мазок или «цветовая рифма» рождает новый образ, новое настроение, новое разрешение пространственной ситуации.

«Серия ZOO – это отдельный этап  в творчестве Терегулова. ZOO – это всё живое. Сегодня животными он называет всё биологическое царство.
У Терегулова своеобразная анималистика — здесь и млекопитающие, и насекомые, и рептилии. Собственно, главное здесь — анима: жизненное начало, душа. Как осуществляется это жизненное начало? Когда-то Делакруа писал, что он изображает не саблю, а её блеск. Терегулова менее всего интересует анатомия - он ищет способ визуализировать главное, жизнепроявляющее. Членистоногих, например, объединяет сегментированность тела и мембраны, и автор создаёт образ скользящего, передвигающегося за счёт сокращения мышц организма. Рептилии пресмыкаются, движутся брюхом по поверхности, художник показывает подвижность пластинок чешуи как проявление движения. Кошки принадлежат отряду хищников. Они подкрадываются, потягиваются, изворачиваются: проявление живого — гибкость. Как он показывает эту сущность? Фрагментируя, раскладывая движение во времени и пространстве (нечто подобное делал когда-то со своими животными П. Филонов). Одновременно задействован фактор фактурности: оптическая дробность изображения нейтрализуется тактильностью. Каждый фрагмент как бы подставлен поглаживанию, контакту.
Повторю: Терегулов - не изобразитель животных. Он не рассчитывает на то, что зритель будет опознавать или умиляться. У него — другие задачи. В отечественном авангарде всегда была сильна линия органики. В своё время она была прервана. Не думаю, что лучшие вещи Терегулова возобновляют эту линию: он — не художник традиций и реконструкций. Но потребность искусства в органике остаётся. Терегулов находит собственную, авторскую форму визуализации биологической жизни. Именно жизни — как процессуальности, как опыта»

Александр Боровский, заведующий отделом новейших течений Государственного Русского Музея, Санкт-Петербург

«Серия ZOO – это отдельный этап  в творчестве Терегулова. ZOO – это всё живое. Сегодня животными он называет всё биологическое царство.
У Терегулова своеобразная анималистика — здесь и млекопитающие, и насекомые, и рептилии. Собственно, главное здесь — анима: жизненное начало, душа. Как осуществляется это жизненное начало? Когда-то Делакруа писал, что он изображает не саблю, а её блеск. Терегулова менее всего интересует анатомия - он ищет способ визуализировать главное, жизнепроявляющее. Членистоногих, например, объединяет сегментированность тела и мембраны, и автор создаёт образ скользящего, передвигающегося за счёт сокращения мышц организма. Рептилии пресмыкаются, движутся брюхом по поверхности, художник показывает подвижность пластинок чешуи как проявление движения. Кошки принадлежат отряду хищников. Они подкрадываются, потягиваются, изворачиваются: проявление живого — гибкость. Как он показывает эту сущность? Фрагментируя, раскладывая движение во времени и пространстве (нечто подобное делал когда-то со своими животными П. Филонов). Одновременно задействован фактор фактурности: оптическая дробность изображения нейтрализуется тактильностью. Каждый фрагмент как бы подставлен поглаживанию, контакту.
Повторю: Терегулов - не изобразитель животных. Он не рассчитывает на то, что зритель будет опознавать или умиляться. У него — другие задачи. В отечественном авангарде всегда была сильна линия органики. В своё время она была прервана. Не думаю, что лучшие вещи Терегулова возобновляют эту линию: он — не художник традиций и реконструкций. Но потребность искусства в органике остаётся. Терегулов находит собственную, авторскую форму визуализации биологической жизни. Именно жизни — как процессуальности, как опыта»

Александр Боровский, заведующий отделом новейших течений Государственного Русского Музея, Санкт-Петербург

«Серия ZOO – это отдельный этап  в творчестве Терегулова. ZOO – это всё живое. Сегодня животными он называет всё биологическое царство.
У Терегулова своеобразная анималистика — здесь и млекопитающие, и насекомые, и рептилии. Собственно, главное здесь — анима: жизненное начало, душа. Как осуществляется это жизненное начало? Когда-то Делакруа писал, что он изображает не саблю, а её блеск. Терегулова менее всего интересует анатомия - он ищет способ визуализировать главное, жизнепроявляющее. Членистоногих, например, объединяет сегментированность тела и мембраны, и автор создаёт образ скользящего, передвигающегося за счёт сокращения мышц организма. Рептилии пресмыкаются, движутся брюхом по поверхности, художник показывает подвижность пластинок чешуи как проявление движения. Кошки принадлежат отряду хищников. Они подкрадываются, потягиваются, изворачиваются: проявление живого — гибкость. Как он показывает эту сущность? Фрагментируя, раскладывая движение во времени и пространстве (нечто подобное делал когда-то со своими животными П. Филонов). Одновременно задействован фактор фактурности: оптическая дробность изображения нейтрализуется тактильностью. Каждый фрагмент как бы подставлен поглаживанию, контакту.
Повторю: Терегулов - не изобразитель животных. Он не рассчитывает на то, что зритель будет опознавать или умиляться. У него — другие задачи. В отечественном авангарде всегда была сильна линия органики. В своё время она была прервана. Не думаю, что лучшие вещи Терегулова возобновляют эту линию: он — не художник традиций и реконструкций. Но потребность искусства в органике остаётся. Терегулов находит собственную, авторскую форму визуализации биологической жизни. Именно жизни — как процессуальности, как опыта»

Александр Боровский, заведующий отделом новейших течений Государственного Русского Музея, Санкт-Петербург

Тема отпечатка часто занимает Терегулова. Он очень восприимчив к классическому модернизму – к линогравюрам позднего Пикассо, к работам Клее, Баския. Отпечаток молекулярной жизни на лабораторном стекле. Отпечаток звука. Или отпечаток подсознательных реакций, как здесь, в Инстинктах. Из работы в работу кочует намёк на очертания букв, переосмысленный текст. Чёткого алфавита на работах нет, каллиграфию он превращает в некое знаковое послание. Никакой заранее продуманный силуэт фигуратива не держит автора, он действует интуитивно, превращая гравюру в монохромную музыку. В них – драматургия его личной жизни, его отношение к мирозданию, где Инстинкты становятся чистой абстракцией, неким хаосом мироздания, которым хочется управлять, но в котором присутствует своя упорядоченность.

Тема отпечатка часто занимает Терегулова. Он очень восприимчив к классическому модернизму – к линогравюрам позднего Пикассо, к работам Клее, Баския. Отпечаток молекулярной жизни на лабораторном стекле. Отпечаток звука. Или отпечаток подсознательных реакций, как здесь, в Инстинктах. Из работы в работу кочует намёк на очертания букв, переосмысленный текст. Чёткого алфавита на работах нет, каллиграфию он превращает в некое знаковое послание. Никакой заранее продуманный силуэт фигуратива не держит автора, он действует интуитивно, превращая гравюру в монохромную музыку. В них – драматургия его личной жизни, его отношение к мирозданию, где Инстинкты становятся чистой абстракцией, неким хаосом мироздания, которым хочется управлять, но в котором присутствует своя упорядоченность.

Тема отпечатка часто занимает Терегулова. Он очень восприимчив к классическому модернизму – к линогравюрам позднего Пикассо, к работам Клее, Баския. Отпечаток молекулярной жизни на лабораторном стекле. Отпечаток звука. Или отпечаток подсознательных реакций, как здесь, в Инстинктах. Из работы в работу кочует намёк на очертания букв, переосмысленный текст. Чёткого алфавита на работах нет, каллиграфию он превращает в некое знаковое послание. Никакой заранее продуманный силуэт фигуратива не держит автора, он действует интуитивно, превращая гравюру в монохромную музыку. В них – драматургия его личной жизни, его отношение к мирозданию, где Инстинкты становятся чистой абстракцией, неким хаосом мироздания, которым хочется управлять, но в котором присутствует своя упорядоченность.

Тема отпечатка часто занимает Терегулова. Он очень восприимчив к классическому модернизму – к линогравюрам позднего Пикассо, к работам Клее, Баския. Отпечаток молекулярной жизни на лабораторном стекле. Отпечаток звука. Или отпечаток подсознательных реакций, как здесь, в Инстинктах. Из работы в работу кочует намёк на очертания букв, переосмысленный текст. Чёткого алфавита на работах нет, каллиграфию он превращает в некое знаковое послание. Никакой заранее продуманный силуэт фигуратива не держит автора, он действует интуитивно, превращая гравюру в монохромную музыку. В них – драматургия его личной жизни, его отношение к мирозданию, где Инстинкты становятся чистой абстракцией, неким хаосом мироздания, которым хочется управлять, но в котором присутствует своя упорядоченность.

Тема отпечатка часто занимает Терегулова. Он очень восприимчив к классическому модернизму – к линогравюрам позднего Пикассо, к работам Клее, Баския. Отпечаток молекулярной жизни на лабораторном стекле. Отпечаток звука. Или отпечаток подсознательных реакций, как здесь, в Инстинктах. Из работы в работу кочует намёк на очертания букв, переосмысленный текст. Чёткого алфавита на работах нет, каллиграфию он превращает в некое знаковое послание. Никакой заранее продуманный силуэт фигуратива не держит автора, он действует интуитивно, превращая гравюру в монохромную музыку. В них – драматургия его личной жизни, его отношение к мирозданию, где Инстинкты становятся чистой абстракцией, неким хаосом мироздания, которым хочется управлять, но в котором присутствует своя упорядоченность.

Тема отпечатка часто занимает Терегулова. Он очень восприимчив к классическому модернизму – к линогравюрам позднего Пикассо, к работам Клее, Баския. Отпечаток молекулярной жизни на лабораторном стекле. Отпечаток звука. Или отпечаток подсознательных реакций, как здесь, в Инстинктах. Из работы в работу кочует намёк на очертания букв, переосмысленный текст. Чёткого алфавита на работах нет, каллиграфию он превращает в некое знаковое послание. Никакой заранее продуманный силуэт фигуратива не держит автора, он действует интуитивно, превращая гравюру в монохромную музыку. В них – драматургия его личной жизни, его отношение к мирозданию, где Инстинкты становятся чистой абстракцией, неким хаосом мироздания, которым хочется управлять, но в котором присутствует своя упорядоченность.

Тема отпечатка часто занимает Терегулова. Он очень восприимчив к классическому модернизму – к линогравюрам позднего Пикассо, к работам Клее, Баския. Отпечаток молекулярной жизни на лабораторном стекле. Отпечаток звука. Или отпечаток подсознательных реакций, как здесь, в Инстинктах. Из работы в работу кочует намёк на очертания букв, переосмысленный текст. Чёткого алфавита на работах нет, каллиграфию он превращает в некое знаковое послание. Никакой заранее продуманный силуэт фигуратива не держит автора, он действует интуитивно, превращая гравюру в монохромную музыку. В них – драматургия его личной жизни, его отношение к мирозданию, где Инстинкты становятся чистой абстракцией, неким хаосом мироздания, которым хочется управлять, но в котором присутствует своя упорядоченность.

Тема отпечатка часто занимает Терегулова. Он очень восприимчив к классическому модернизму – к линогравюрам позднего Пикассо, к работам Клее, Баския. Отпечаток молекулярной жизни на лабораторном стекле. Отпечаток звука. Или отпечаток подсознательных реакций, как здесь, в Инстинктах. Из работы в работу кочует намёк на очертания букв, переосмысленный текст. Чёткого алфавита на работах нет, каллиграфию он превращает в некое знаковое послание. Никакой заранее продуманный силуэт фигуратива не держит автора, он действует интуитивно, превращая гравюру в монохромную музыку. В них – драматургия его личной жизни, его отношение к мирозданию, где Инстинкты становятся чистой абстракцией, неким хаосом мироздания, которым хочется управлять, но в котором присутствует своя упорядоченность.

Тема отпечатка часто занимает Терегулова. Он очень восприимчив к классическому модернизму – к линогравюрам позднего Пикассо, к работам Клее, Баския. Отпечаток молекулярной жизни на лабораторном стекле. Отпечаток звука. Или отпечаток подсознательных реакций, как здесь, в Инстинктах. Из работы в работу кочует намёк на очертания букв, переосмысленный текст. Чёткого алфавита на работах нет, каллиграфию он превращает в некое знаковое послание. Никакой заранее продуманный силуэт фигуратива не держит автора, он действует интуитивно, превращая гравюру в монохромную музыку. В них – драматургия его личной жизни, его отношение к мирозданию, где Инстинкты становятся чистой абстракцией, неким хаосом мироздания, которым хочется управлять, но в котором присутствует своя упорядоченность.

Тема отпечатка часто занимает Терегулова. Он очень восприимчив к классическому модернизму – к линогравюрам позднего Пикассо, к работам Клее, Баския. Отпечаток молекулярной жизни на лабораторном стекле. Отпечаток звука. Или отпечаток подсознательных реакций, как здесь, в Инстинктах. Из работы в работу кочует намёк на очертания букв, переосмысленный текст. Чёткого алфавита на работах нет, каллиграфию он превращает в некое знаковое послание. Никакой заранее продуманный силуэт фигуратива не держит автора, он действует интуитивно, превращая гравюру в монохромную музыку. В них – драматургия его личной жизни, его отношение к мирозданию, где Инстинкты становятся чистой абстракцией, неким хаосом мироздания, которым хочется управлять, но в котором присутствует своя упорядоченность.

Тема отпечатка часто занимает Терегулова. Он очень восприимчив к классическому модернизму – к линогравюрам позднего Пикассо, к работам Клее, Баския. Отпечаток молекулярной жизни на лабораторном стекле. Отпечаток звука. Или отпечаток подсознательных реакций, как здесь, в Инстинктах. Из работы в работу кочует намёк на очертания букв, переосмысленный текст. Чёткого алфавита на работах нет, каллиграфию он превращает в некое знаковое послание. Никакой заранее продуманный силуэт фигуратива не держит автора, он действует интуитивно, превращая гравюру в монохромную музыку. В них – драматургия его личной жизни, его отношение к мирозданию, где Инстинкты становятся чистой абстракцией, неким хаосом мироздания, которым хочется управлять, но в котором присутствует своя упорядоченность.

Тема отпечатка часто занимает Терегулова. Он очень восприимчив к классическому модернизму – к линогравюрам позднего Пикассо, к работам Клее, Баския. Отпечаток молекулярной жизни на лабораторном стекле. Отпечаток звука. Или отпечаток подсознательных реакций, как здесь, в Инстинктах. Из работы в работу кочует намёк на очертания букв, переосмысленный текст. Чёткого алфавита на работах нет, каллиграфию он превращает в некое знаковое послание. Никакой заранее продуманный силуэт фигуратива не держит автора, он действует интуитивно, превращая гравюру в монохромную музыку. В них – драматургия его личной жизни, его отношение к мирозданию, где Инстинкты становятся чистой абстракцией, неким хаосом мироздания, которым хочется управлять, но в котором присутствует своя упорядоченность.

Тема отпечатка часто занимает Терегулова. Он очень восприимчив к классическому модернизму – к линогравюрам позднего Пикассо, к работам Клее, Баския. Отпечаток молекулярной жизни на лабораторном стекле. Отпечаток звука. Или отпечаток подсознательных реакций, как здесь, в Инстинктах. Из работы в работу кочует намёк на очертания букв, переосмысленный текст. Чёткого алфавита на работах нет, каллиграфию он превращает в некое знаковое послание. Никакой заранее продуманный силуэт фигуратива не держит автора, он действует интуитивно, превращая гравюру в монохромную музыку. В них – драматургия его личной жизни, его отношение к мирозданию, где Инстинкты становятся чистой абстракцией, неким хаосом мироздания, которым хочется управлять, но в котором присутствует своя упорядоченность.

Тема отпечатка часто занимает Терегулова. Он очень восприимчив к классическому модернизму – к линогравюрам позднего Пикассо, к работам Клее, Баския. Отпечаток молекулярной жизни на лабораторном стекле. Отпечаток звука. Или отпечаток подсознательных реакций, как здесь, в Инстинктах. Из работы в работу кочует намёк на очертания букв, переосмысленный текст. Чёткого алфавита на работах нет, каллиграфию он превращает в некое знаковое послание. Никакой заранее продуманный силуэт фигуратива не держит автора, он действует интуитивно, превращая гравюру в монохромную музыку. В них – драматургия его личной жизни, его отношение к мирозданию, где Инстинкты становятся чистой абстракцией, неким хаосом мироздания, которым хочется управлять, но в котором присутствует своя упорядоченность.

Тема отпечатка часто занимает Терегулова. Он очень восприимчив к классическому модернизму – к линогравюрам позднего Пикассо, к работам Клее, Баския. Отпечаток молекулярной жизни на лабораторном стекле. Отпечаток звука. Или отпечаток подсознательных реакций, как здесь, в Инстинктах. Из работы в работу кочует намёк на очертания букв, переосмысленный текст. Чёткого алфавита на работах нет, каллиграфию он превращает в некое знаковое послание. Никакой заранее продуманный силуэт фигуратива не держит автора, он действует интуитивно, превращая гравюру в монохромную музыку. В них – драматургия его личной жизни, его отношение к мирозданию, где Инстинкты становятся чистой абстракцией, неким хаосом мироздания, которым хочется управлять, но в котором присутствует своя упорядоченность.

Тема отпечатка часто занимает Терегулова. Он очень восприимчив к классическому модернизму – к линогравюрам позднего Пикассо, к работам Клее, Баския. Отпечаток молекулярной жизни на лабораторном стекле. Отпечаток звука. Или отпечаток подсознательных реакций, как здесь, в Инстинктах. Из работы в работу кочует намёк на очертания букв, переосмысленный текст. Чёткого алфавита на работах нет, каллиграфию он превращает в некое знаковое послание. Никакой заранее продуманный силуэт фигуратива не держит автора, он действует интуитивно, превращая гравюру в монохромную музыку. В них – драматургия его личной жизни, его отношение к мирозданию, где Инстинкты становятся чистой абстракцией, неким хаосом мироздания, которым хочется управлять, но в котором присутствует своя упорядоченность.

Тема отпечатка часто занимает Терегулова. Он очень восприимчив к классическому модернизму – к линогравюрам позднего Пикассо, к работам Клее, Баския. Отпечаток молекулярной жизни на лабораторном стекле. Отпечаток звука. Или отпечаток подсознательных реакций, как здесь, в Инстинктах. Из работы в работу кочует намёк на очертания букв, переосмысленный текст. Чёткого алфавита на работах нет, каллиграфию он превращает в некое знаковое послание. Никакой заранее продуманный силуэт фигуратива не держит автора, он действует интуитивно, превращая гравюру в монохромную музыку. В них – драматургия его личной жизни, его отношение к мирозданию, где Инстинкты становятся чистой абстракцией, неким хаосом мироздания, которым хочется управлять, но в котором присутствует своя упорядоченность.